12+

Районная газета «Уренские вести», г. Урень

Главная / Статьи / НЕСКАЗАННОЕ, СИНЕЕ, НЕЖНОЕ
06.04.2018 22:30
  • 165

Категории:

НЕСКАЗАННОЕ, СИНЕЕ, НЕЖНОЕ

Неслучайная случайность

– Здравствуйте, меня зовут Николай Дмитриевич Чиндяйкин!

Разве вас можно не узнать?! – подумала я, делая шаг навстречу самому знаменитому уроженцу Урень-края.

– Юлия, та самая землячка, которая очень хотела с вами встретиться, – бойко представилась я.

Мой собеседник улыбнулся. Мягко, из-под седоватых усов. И по лицу побежали весёлые лучики-морщинки. В глазах мелькнул задорный огонёк. Он протянул мне руку. Пожав её, неожиданно наклонился вперёд, пытливо заглянул в глаза… и одобрительно кивнул.

Сколько раз я видела это лицо на телеэкране. Удивительно, но с годами только растёт природная харизма актёра, как и количество сыгранных им ролей. Его называют «отцом русской мафии» за яркие, самобытные образы бандитов и криминальных авторитетов. А сколько им сыграно полковников, генералов, адмиралов, прокуроров, майоров – не перечесть. В его актёрском арсенале – врачи, банкиры, олигархи, священники… Герои Чиндяйкина – жестокие и алчные, весёлые и добродушные, мужественные и верные долгу. Даже если роль не главная, их невозможно не заметить. Секрет в той самой актёрской магии, которая притягивает и зрителей, и режиссёров. И вот этот человек стоит передо мной.

– Только что с поезда. Прибыли с опозданием. Метель! – развёл руками Николай Дмитриевич. – Есть около часа свободного до спектакля времени, и оно всё ваше. Мы можем пройти в ресторан, там будет удобнее общаться, – резонно предложил он. Я не возражала.

Год назад я уже пыталась связаться с актёром, когда готовила материал о черновском крае. Писала письма на разные сайты, в театр, в котором он работает. Всё безуспешно. Уже и надеяться перестала, как вдруг в редакции раздался звонок от бывшей коллеги – Татьяны Алексеевны Вихаревой. Оказывается, её племянник, молодой актёр Фёдор Климов, играет с Чиндяйкиным в одном спектакле. Родители Фёдора читали мой очерк «Зов земли» и, неожиданно встретив в гримёрной санкт-петербургского театра знаменитого земляка, рассказали о статье про его малую родину. Николай Дмитриевич заинтересовался, и наша встреча стала возможной. Разве я могла упустить этот шанс!

В стенах фешенебельной гостиницы с роскошным интерьером в прошлом обычный деревенский мальчишка, родившийся в селе Чёрное Уренского района, а ныне народный артист России, режиссёр, педагог, актёр МХАТа Н.Д. Чиндяйкин восторженно вспоминал о самой необыкновенной, трогательной поре его жизни.

Судьбы причудливые нити

– Юлия, ты мне вот что скажи, ты какое отношение имеешь к Чёрному? – взяв инициативу в свои руки, спросил меня Николай Дмитриевич.

– Моё детство прошло рядом, в Минеевке. Но у нашей семьи черновские корни. Может быть, помните Петра Яковлевича Меркулова? Это мой прадед, фронтовик, награждён медалью «За боевые заслуги» и орденом Красного Знамени, – не без гордости сказала я.

– Меркуловы – фамилия в Чёрном известная, уважаемая. Кажется, моя сестра Леночка с кем-то из вашей семьи училась. Спрошу у неё…

– Николай Дмитриевич, я с собой фотографии захватила. Их сделал Иван Парфёнович Рехалов, он работал электромонтёром в исправительно-трудовом лагере. Снимки начала пятидесятых годов передала мне его дочь Вера Ивановна Казакова. Может быть, вы кого-нибудь узнаете? Я не раз разглядывала эти чуть пожелтевшие, со стёртыми уголками фото. Удивительно, но люди на них, как живые. Кажется, что они застыли на мгновение и сейчас пойдут по своим делам – на сенокос, в огород, на рыбалку или продолжат весёлое застолье песнями и плясками под гармонь…

Я бережно протянула фотографии.

– Да-да, узнаю родные места. У меня похожие снимки есть. Помнишь, я присылал тебе наш домик? Знакомые пейзажи. Речка Чёрная. А вот эту женщину я определённо видел. В профиль не узнал, а в этом ракурсе вспомнил, – живо комментировал он снимки.

– А вот этот мужчина в форме, случайно, не начальник лагеря Василий Александрович Потапов? – привлекла я его внимание к групповому фото за столом.

– Ну-ка, дай посмотреть. Как же, Потапов – местный бог и царь, начальник всего-всего! Я его очень хорошо помню. Честно сказать, тот ещё дуралей был. Детишки его, как огня, боялись, нравилось ему малышню пугать. Была у него любимая забава: сядет на берегу, мальчишкам велит бутылки в речку бросать и палит по стекляшкам из ружья… Да нет, не он это на снимке, – чуть разочарованно отметил мой собеседник.

– Говорят, что судьба Попапова сложилась трагически, – добавила я, желая развить эту тему. – Хотя спустя столько лет очень сложно судить о достоверности этой информации. Жена Потапова – Мария Васильевна – возглавляла медслужбу зоны. Очень похоже на то, что именно она спасла от неминуемой смерти уренского поэта Константина Мартовского, попавшего в лагерь по ложному доносу, великодушно предложив ему работу в санчасти. Супруги потеряли одну из дочерей, она умерла в раннем возрасте и похоронена в Чёрной. После переезда в Горький Потаповы развелись. Вторая жена Василия Александровича была значительно его моложе. Она родила ему сына. По неизвестным причинам мужчина застрелился. Молодая вдова отказалась от ребёнка, воспитывала его бывшая супруга – Мария Васильевна. Говорящие поступки, незаурядные судьбы. История ваших родителей, Николай Дмитриевич, не менее захватывающая. А в наши дни она и вовсе кажется героической.

– Что ты, нельзя даже сравнивать! Это разные эпохи, разные миры, планеты! Эти люди пережили такое! Войну, голод, разруху, смерть близких. Они знали цену всему! Всему! Осенью 1941 года отец попал в фашистский плен. Свою судьбу он встретил в Бресте. Вместе с военнопленными фашисты выгоняли на работы местное население. Красавица Стефанида покорила его сердце. Но влюблённым пришлось расстаться, так как отца отправили в Германию. Он тогда понятия не имел, что она в положении. После войны, не получив долгожданную свободу, как большинство военнопленных, он оказался в советском лагере на лесоповале рядом с селом Чёрное. Но не забыл свою любовь, писал письма в надежде найти Стефу. И чудо произошло. Вместе с дочкой Леночкой она приехала к нему в лагерь. А через год на свет появился я.

Уроки жизни

– Вот как раз на этом снимке очень хорошо видно высокий, около трёх метров, лагерный частокол с колючей проволокой в несколько рядов. Рядом безмятежно играет ребёнок лет четырёх-пяти, его даже не сразу разглядишь – до чего он крохотный по сравнению со всем, что его окружает. А на первом плане – груды пиломатериала и гигантский железный станок. Не было ощущения, что вы живёте в каком-то страшном месте? – спросила я.

– Нет. Это было нормой моей детской жизни. На улице я часто встречал бесконвойных. В фуфаечках без пуговиц, с наколочками на руках. И обитатели зоны казались мне обычными людьми. Когда их вывозили из лагеря в сопровождении вооружённой охраны, я бежал за машиной и махал им рукой. Надеялся, что какой-нибудь дяденька вырежет лошадку из дерева и бросит её мне. До сих пор храню картину, она висит в моём доме в Тарусе, которую по просьбе отца для меня нарисовал какой-то зек. Кстати, все солдаты в лагере были узбеки или таджики, чтобы общий язык с заключёнными было сложнее найти. Но ведь находили же! Все же люди! Представляешь, Дедом Морозом на новогодней ёлке у нас был зек! Я тебе сейчас фотографию покажу. У меня с собой. Вот он, смотри, в костюме, я даже фамилию его помню. Ширинкин! Ширинкин! – несколько раз повторил Николай Дмитриевич и задорно так рассмеялся. – А это уже возле нашего дома, прямо в палисаднике, – он протянул мне другой снимок. – У нас у единственных палисадник был. И 1 сентября к маме все приходили и просили: «Стефа, цветочков дай!»

– У вас, конечно, и огород, и живность были, – предположила я.

– А как же! И коза была, и свиньи, и корова. Вот сейчас говорят: собака – член семьи. А кем была для нас корова Машка? Кормилицей! Она не достаточно много давала молока, литров пять, но мы с сестрой замечали, что в разговоре с подружками мама всегда завышала её надои. Не хотела Машку обижать. На все расспросы отвечала: «Доит немного, но нам хватает. Ну сколько-сколько?! Да почти десять»…

И всё он так детально и в красках изобразил, что я эту картинку на лавочке у дома, как наяву, увидела. И соседок дотошных, и маму его, которая за Машку горой…

– А что касается огорода, – продолжал мой собеседник, – помню ненавистную картошку. Какого труда стоило её вырастить. Земля там была – выкорчеванный лес. Сколько корней в почве оставалось! Кстати, помидоры у нас никогда не вызревали. Ещё огурчики, да, свои были. Яблони только цвели. Красиво! А вот в Варнавине – рукой подать – прекрасные родились яблоки. Оттуда бабушки с мешочками приходили, по 50 копеек у магазина продавали.

С тех самых пор я деревенскую науку усвоил. Знаю, как косить, пахать, картошку окучивать, за поросёнком ухаживать. Никакого труда не боюсь. Родиться в таком месте – это урок, я бы даже сказал – особый дар жизни, – убеждён мой знаменитый земляк.

Отголоски прошлого

– А вот какая замечательная фотография, – Николай Дмитриевич протянул мне снимок. Взглянув, я обомлела.

– Не может быть! Да это же Богословская церковь! Целая и невредимая. Никогда её не видела. Настоящий раритет! – без устали восклицала я.

– Да вряд ли у кого ещё сохранилось такое изображение. Здесь ещё школы нет, её позднее рядом построят, – уточнил Николай Дмитриевич.

Вглядываюсь. До боли знакомое место. Неспешно трусит лошадка, запряжённая в двуколку, по размытой дождём дороге в соседнее селение. Позади, на косогоре, касаясь остроконечными куполами неба, величаво возвышается деревянная церковь. Рядом сгрудились крепкие избы. За деревенской околицей, недалеко от речки, мирно пасётся скот. Травы убраны, до времени стоят добротные стога. Смотришь, и тепло так на душе. Деревенька-то живая.

Я ведь была здесь совсем недавно. Стояла на этом самом месте. Не видно с дороги храма. Полвека, как обезглавлен, заброшен. Лишь сиротливо белеют берёзки, да гуляет на раздолье ветер. Под сугробами, как под гнётом, ждут последнего часа избы. Даже если в глазницах окон заиграется солнечный зайчик, он не скрасит неприглядность картины, не согреет прохожему сердце. Грустно… Правда, летом всё немножко иначе.

– Ты знаешь, а я был здесь лет 26 назад. Эта летняя поездка – что-то особое в моей жизни – страшное, лиричное, нежное. Как-то на репетиции грезил детством. Совсем отключился от разговоров, сижу и вижу буквально весь свой посёлок. Дом за домом, отдельные деревья даже. Вспомнил по фамилиям почти всех соседей. Думаю, Боже, как же хочется съездить туда и как же страшно! Всё-таки решился, и жена моя, Раса, со мной поехала. А сестра Леночка, которая живёт в Днепропет-ровске, потом мне говорит: «Ой, какой ты счастливый, Коля, ты в Чёрном был! Я так не хотел её разочаровывать, старался не показать, как тяжело мне эта поездка далась. Приехал – и никого. Практически никого из знакомых. Кто-то уехал, кто-то от водки сгорел. Говорю, как есть, кучка пьяных людей, которые скот с фермы не могут выгнать.

Единственная отрада, Раса до сих пор вспоминает, – это баба Юля Паушкина. Мы дружили с младшим – Толиком. Были не разлей вода. Чиндяйкин и Паушкин – мордва, стройся по два. Приятельствовали и наши отцы. Так вот, мы вошли в её комнату и увидели кровать с подзором, эти подушки. Вылизанная чистота! Иконка, лампадка горит. И старушка сидит вся прибранная, чистюлька-чистюлька. Одна живёт, ей не для кого! Она и глухой пёс. Я это только в детстве видел, и Раса увидела. Она литовка, из такой семьи, в общем, титулованная баронесса, и мне говорит: «Какое счастье, теперь я буду знать, о чём ты рассказываешь!» А ведь это было пространство, точно как у Распутина в «Последнем сроке». Оно было такое, как у этой бабушки, а вот пьянство и бездуховность были нонсенсом. А теперь наоборот. Баба Юля с нами поделилась: «Я к ним не хожу, я ж не выпиваю». Она была у них, как за загородкой, отрава. А они нормальные! – с нескрываемой болью в голосе произнёс Николай Дмитриевич.

– Девяностые годы. Всё, что могло, к этому времени закрылось и развалилось. Работы никакой. Чтобы выжить, люди уезжали. Остались единицы, – попыталась я объяснить. – Сейчас в деревне всего несколько жилых домов. А рядом, в посёлке Лесозавода, постоянно проживают даже две семьи с маленькими детьми, не от

безысходности, а по велению души. Удивительно живописное это место, вы, конечно, помните. Летом и вовсе вся чернов-ская округа оживает благодаря верным дачникам. Приезжайте к нам снова, в августе. В первых числах месяца в городе – большой, по-настоящему народный праздник – Уренская ярмарка.

– Прошло уже много лет, и я уже не собирался, а сейчас, в связи с нашей встречей и этими разговорами, я думаю: «Ну, может, съезжу?!» Всё равно речка, какая бы она ни была, там есть. Я даже иногда в интернете карту открою, посмотрю: вот Минеевка, тут дорога. Даже как-то недавно смотрел. Читаю название, думаю, кроме меня его никто не помнит: Липатровка! Это была речечка. Она была вот такусенькой, небольшой. Чистая-чистая! Невероятно. Туда мама ходила иногда бельё полоскать. Быстротечная такая. У нас она и за речку-то не считалась. И вот стоишь с мамой, она полощет. А речка лесная-лесная. И вдруг – раз, откуда ни возьмись выдра: «Уф-уф-ффф», – и след её простыл… Я увидел и обалдел, что название сохранилось. Слово-то какое – Липатровка! И, думаю, где-то там следы Липатровки есть и всего моего босоногого детства.

Мой земляк вдруг замолчал. Глаза его задумчиво устремились куда-то вдаль.

В этом самый момент я поймала себя на мысли, что больше не записываю в блокнот откровения своего героя, потому что мне мало слушать. Это хочется видеть! Как ностальгически, краешком губ он улыбается, восхищается, широко раскинув руки, в недоумении пожимает плечами, печально хмурится или в голос смеётся. Как теплеет его взгляд, когда речь заходит о близких. Мне несказанно повезло, что передо мной не просто человек, которого глубоко трогает тема беседы, какое это удовольствие – беседовать с настоящим артистом!

Благодаря и вопреки

Мои размышления прервала неожиданно появившаяся экстравагантная женщина. Спустя мгновенье я её узнала. Евдокия Германова.

– Здрасьте, Колечка, мой хороший! Какой чудесный дядечка! Но не линяй больше! – начала она непонятный для меня разговор. – А я думала, это наша Леночка. Извините! – обратилась она ко мне, вероятно, спутав с какой-то актрисой.

– Что ты говоришь? Кто был чудесный? Дядечка, которого я ввёл? Саша? Да-да! Я старался, – откликнулся Николай Дмитриевич.

– Ладно. Не линяй! Не линяй! – бросила она, уходя.

– Это я вместо себя ввёл другого артиста, – пояснил Николай Дмитриевич. – Вчера в Казани они играли, а я не мог, у меня был спектакль во МХАТе.

– Какой у вас плотный график! – удивилась я.

– Очень. Слава Богу! Слава Богу! – улыбнулся он.

На самом деле, пока мы увлечённо беседовали, поприветствовать мэтра уже приходили Игорь Петренко, Марина Александрова и другие известные актёры, которых я не раз видела на телеэкране. Этим звёздным составом вечером они будут играть спектакль в Нижегородском ТЮЗе.

– Николай Дмитриевич, откуда у мальчика из глухого таёжного края актёрское дарование? – спросила я.

– В деревне у меня была гармошка. Я был самоучкой. Папа очень хотел, чтобы я играл по нотам и на базаре в Урене купил мне самоучитель игры на хроматической гармони. Я до сих пор помню эту тетрадку. И когда своим друзьям-музыкантам рассказываю, как мы с отцом, у которого вообще не было слуха, в ней разбирались, они просто падают! Это же было время, когда гармонистов очень ценили. Иногда за мной приходили и просили папу, чтобы я сыграл цыганочку, яблочко, сормовские страдания, всякие припевки, частушки... А я же маленький был, и отец шёл со мной. Ему рюмочку поставят, и он сидит, как импрессарио: «Коль, давай это, давай то». Я играю, женщины пляшут, поют. Я стал уважаемым человеком. Это были первые мои выступления.

Потом уже, когда мы переехали в Алчевск, что в сорока километрах от Луганска, где сейчас война идёт, тоже папина была инициатива: «Стефа, а давай Колику баян купим!». А когда узнал про духовой оркестр, я, конечно, заболел этим и кинулся записываться в кружок. Я играл на трубе. Там как раз и овладел нотной грамотой. Чем я только ни увлекался: и маслом писал, и в большой теннис играл. Но когда стал заниматься в драматическом коллективе клуба «Химик», постепенно всё остальное стало отсеиваться.

Правильно говорят, что когда что-то получается, – это счастье. Очевидно, я делал успехи и почувствовал этот вкус признания. Надежда Леонтьевна Горошенко была моим первым руководителем. Она очень-очень ко мне всерьёз отнеслась. Она первая, кто папе сказал, что я могу поступить в театральное училище, что у меня дарование есть и так далее… Папа этот разговор пересказывал маме: «Какая женщина интеллигентная, какая она культурная, так разговаривала и так про нашего Колика говорила! Стефа, он артистом может быть! У него дарование есть и внешние данные хорошие!» Он потом меня спрашивал: «Сынок, а что такое внешние данные?»

Между прочим, когда спустя годы я попал в Нью-Йорк, он на меня такого впечатления не произвёл, как Алчевск, когда я приехал туда из Чёрного. Потому что, можешь себе представить, в деревне ты там горизонт не всегда видишь. Лес же кругом. Клуб, где с остановками ещё крутили кино. Часть покажут, потом перезаряжают. И вдруг ты приезжаешь в место, где трубы коптят небо, где троллейбусы ходят, где школа четырёхэтажная, где можно записаться в какой угодно кружок или спортивную секцию…

То, что происходит сейчас на Донбассе, этого не должно быть. Я к маме на могилу не могу съездить. У меня там родные, друзья, одноклассники. И к сестре нельзя, потому что лицо у меня такое. Был бы менее заметен, мог бы рискнуть. Слава Богу, у меня с близкими других проблем нет! А то ведь переругались все: кто здесь и кто на Украине. Братья и сёстры, сыновья с матерями. У одного моего знакомого мать живёт в Крыму, а он теперь – в Киеве. Так вот, он ей звонит и говорит по телефону: «Что, отрезали вам воду, а свет? Вы у нас ещё попляшете! И это он родной маме! Вот до какой степени! Это же помутнение! Да. Человек – грешное существо, подверженное всяким падениям. Беда! – мой собеседник тяжело вздохнул… Потом бросил взгляд на часы. Время, действительно, было на исходе. К столику подошёл водитель и сообщил, что машина подъедет через 15 минут.

Родом из детства

– Уже? Как быстро! Я о многом не успела вас спросить, – расстроилась я.

– Всё остальное вот здесь прочитаешь, – успокоил он меня, доставая из сумки книги. «Дорогой Юле Максимовой, неожиданной землячке. С благодарностью за память. Ник Чиндяйкин» – написал он на форзаце своей книги «Не уймусь, не свихнусь, не оглохну» и вручил мне вместе со сборником «Утренние стихи» и билетом на спектакль «Триумфальная арка». А я на память о нашей встрече преподнесла ему деревянную статуэтку пантеры, подаренную уникальным уренским мастером Евгением Александровичем Морновым. Он был тронут вниманием и от души благодарил.

– Николай Дмитриевич, вы производите впечатление абсолютно счастливого человека. Светитесь изнутри. И фамилия ваша с мордовского переводится «солнечный», – торопилась я задать ещё один вопрос.

– Это не впечатление, так оно и есть, – совершенно серьёзно, без доли сомнения ответил он мне.

– Благодаря чему? Работе, которая для вас, как воздух? Вы ведь по-прежнему востребованы, по-прежнему в колее! И в театре, и в кино. Жене, которая, по вашему признанию, дала вам крылья и которой вы посвящаете стихи?

– Да-да. Вы правы, всё так и есть. Я сейчас за всё Бога благодарю. А жена мне внушает: «Ты никому не рассказывай, как мы с тобой живём, говори: ругаемся каждый день. Языка общего нет, у меня – русский, у неё – литовский, – засмеялся он. Но в мыслях мой собеседник находился не здесь, а в нескольких сотнях километров от Нижнего Новгорода, в своей маленькой лесной деревушке. Его понятие о счастье неразрывно связано и с деревенским прошлым: извилистой речкой, на которой рыбачил, с походами в лес за грибами, черновской школой и безусым учителем-фронтовиком, тем самым крутиком, с которого лихо спускался на лыжах зимой, с лесной узкоколейкой… И потому Николай Дмитриевич продолжал:

– Такая фраза избитая – все мы родом из детства. Но банальность становится таковой, потому что абсолютно точна. Чем дальше уходишь от этого времени, тем больше и пронзительнее понимаешь, насколько ты состоишь из тех молекул, из того материала, в котором появился на свет. Это абсолютно. Это в каждой клеточке. Это с тобой растёт. У нас в Тарусе рядом с домом можжевельник есть. Проходишь мимо, рукой его коснёшься, и ты уже в Чёрном. Вспоминаешь, как искал подходящую ветку, чтобы из неё удочку сделать, аккуратно вырезать, обтесать. Сколько времени прошло, а это всё с тобой…

В лёгкой задумчивости он снова посмотрел на часы.

– К сожалению, уже пора. Можно я тебя обниму? – улыбаясь, обратился он ко мне. Мы тепло попрощались. Уже уходя, мой знаменитый земляк обронил: – Не знаю, как там в августе, но всё-таки думаю, что соберусь. Может, и в августе получится. Как с работой. В театре у меня будет отпуск.

Юлия МАКСИМОВА.

Фото из семейного архива В.И. Казаковой, Н.Д. Чиндяйкина, из интернет-группы

«Черновская восьмилетняя школа» в «Одноклассниках» и других открытых интернет- источников

Оцените, пожалуйста, этот материал по 5-балльной шкале:

Выберите один вариант

Всего проголосовало 0 человек

06.04.2018 - 06.05.2018

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

Вверх